«Васкес, мерзкое подлое чудовище, погубившее мою карьеру. Ты умрёшь, но прежде – заплатишь за всё сполна. Заплатишь за мою жизнь, за жизнь двоих лучших бойцов. Гнойная сволочь, ты даже не представляешь, что тебя скоро ждет. Я намотаю твои кишки тебе на горло, скормлю тебя собакам… Из твоей челюсти я сделаю кастаньеты, а из кожи бубен...»
Настроение у Габи было музыкальное. Желание сотворить нечто прекрасное своими руками отдавалось легкой вибрацией в кончиках пальцев. Она ещё никогда не была так близко к своей заветной мечте, как сейчас. Впрочем, жажду мести прогрессировала в манию, отдающую паранойей. С этим нужно бороться: боец с расшатанными нервами уже не боец вовсе, а будущий труп.
И Габи решила ненадолго вернуться в Испанию. Старые дела нужно завершать. Она поклялась себе убить эту потную скотину – и она сделает это. Знание о том, что этот пидорас живет и радуется, не давало Габи жить спокойно. О том, что он живет и, сука, радуется, она узнавала через соцсети, проверяя твиттер и инстаграмм каждый день, с тех пор, как обжилась в Америке.
Женщина осознала, что она уже долго стоит в уборной, уставившись невидящим взглядом в зеркало. Она коротко ругнулась, плеснула холодной водой на лицо, и, вымыв руки, вернулась к брату, ожидающему за столиком в кафе.
– Чертово буритто, – с обычной прямолинейностью пожаловалась Габи, чтобы её задержка в дамской комнате не казалась странной. И тут же, сглаживая неловкость, скучающим голосом поинтересовалась:
– Как у стариков дела? Я бы заехала к ним, но при последнем разговоре с мамой она мне начала ебать мозг внуками, а потом смартфон почему-то сломался. Не хочу продолжать.
Она не стала уточнять, что швырнула об стену продолжающий трещать маминым голосом мерзкий кусок пластика.
Габриэла даже не слышала, ответил он ей или нет. Прихлебывая остывший кофе, она мрачно изучала клетчато-красную скатерть.
«Васкес, мерзкое подлое чудовище, погубившее мою карьеру. Ты захлебнешься собственной кровью, скотина».
Брякнула упавшая ложечка. Габи вздрогнула и отвлеклась от светлых кровожадных мыслей.
Надо было как-то перевести разговор с бессмысленного трепа на волнительную для неё тему.
Хоть Габи и без царя в голове, но идти устраивать кровную месть по древним обычаям без поддержки кровных же родственников, даже она не стала бы. Слишком сложно буянить одной в стране, где находишься на нелегальном положении. Нет, еще раз эта гадкая скотина ей жизнь не испортит, только не в этот раз. На этот раз нужно все сделать правильно и без лишних эмоций.
Сложность заключалась в том, чтобы деликатно попросить Рея о помощи. И ключевое слово здесь – деликатно, а не как обычно, по-армейски прямолинейно. Как бы потактичнее начать?..
– Честь твоей сестры была поругана и осквернена! – звонко заявила Габи, стукнув чашкой о стол. Горячий кофе расплескался по скатерти. – И её необходимо отмыть, чтобы наше доброе имя не покрылось позором навечно. Мне надо убить Васкеса. Ты в деле?
Деликатность и умение формулировать просьбы всегда были самым сильным её местом.

Реакция Рейнальдо была предсказуема, но оттого не менее забавна. Уголок губ дернулся в намеке на улыбку, однако смех Габи сдержала. С титаническим трудом, но все же сдержала. Вытащила из стопки свежую салфетку и с преувеличенной заботой принялась вытирать остатки кофе со страдальческой физиономии и с одежды брата, тихо причитая, мол, как же его, бедолагу, так угораздило. Подобным образом она могла кривляться до бесконечности. Или, на худой конец, до тех пор, пока нервы Рея не сдадут окончательно. Однако сегодня испытание его тонкой душевной организации на прочность не входило в список самых важных дел. Девушка прекратила клоунаду столь же резко, как и начала. Стоически выдержала взгляд, который мог испепелить не хуже старины Спарки. 
– Не вовремя я, да? – она наморщила нос в раскаявшейся мине. – Извини.
Раскаяния не было ни на йоту. Габи до совершенства оточила мастерство провокативных фраз, вызывающих в собеседнике целую симфонию чувств: от желания убивать до ощущения, что общается он с дебилом. Она точно знала где, когда и что нужно сказать, чтобы спровоцировать предельно честный (хоть и излишне эмоциональный) ответ. Да, это было грубо, в какой-то степени даже жестоко, зато ей не нужно долго ходить кругами, маскируя подлинные желания под бессмысленной словесной шелухой. Теперь она точно знала, что Рей не пошлёт её по извечному маршруту. Знала, что он, конечно, будет материться, сыпать колкими фразами, ругать её почём свет стоит, но поможет. При необходимости, обеспечит и транспортом, и оружием, и даже людьми. Нужно только попросить. Габриэле всё-таки стало по-настоящему стыдно. Она принимала заботу старшего брата как должное, даже не пытаясь задуматься, а что она отдала ему в обмен на эту заботу, кроме головной боли, испорченных нервов и нескольких бессонных ночей? Раскаяние на лице приобрело куда более искренний оттенок, на щеках появился румянец.
– Правда, извини, – она опустила глаза к столешнице и принялась собирать крупинки сахара пальцем. – Опять впутываю тебя в свои авантюры. Обещаю, что если на этот раз всё пройдёт благополучно, то больше так поступать не буду.
Интересно, сколько раз она обещала «больше так не быть»? И сколько раз с задорным похуизмом нарушала своё обещание? И сколько людей, так или иначе, пострадали из-за того, что она шла по пути максимального сопротивления, напролом, не обращая внимания на то, кому и каким образом вредит? Такой подход ставил её на один уровень с человеком, ненависть к которому отравляла душу куда сильнее, чем сам человек отравил жизнь. Мысль была плохая, неприятная, её хотелось оттолкнуть, и Габи вернулась в деловую колею.
Призналась:
– Я спать спокойно не могу, зная, что этот засранец жив. Понимаю, насколько шизоидно звучит, но ничего поделать с этим, – согнутый палец, весь в сахарных крошках, постучал по виску. – Не в силах. И, кстати говоря, план у меня имеется.
Она хрипло рассмеялась. За два года можно было не только бережно взрастить план мести, но и отшлифовать его до идеального состояния. В отличие от фантазий, которыми Габриэла тешила своё воображение, он не отличался особой кровожадностью. Вот только Габи не понаслышке знала, что ни один план не воплощается так, как было задумано, всегда нужно оставлять место для манёвров и импровизации.
Девушка посмотрела по сторонам, прощупывая местность на наличие не в меру ушастых официантов и скучающих посетителей, которые могут заинтересоваться чужим разговором. Кафе пустовало. За пару столиков от них сидело семейство с двумя детьми, жевавшее свою еду с восхитительно-коровьим выражением лица. Стул подростка с отвратительным шкрябаньем елозил по кафелю. Вездесущих официантов тоже не наблюдалось. Чтобы они не подходили и дальше, Габи состроила недовольное выражение лица, принявшись выискивать взглядом любое живое существо, у которого можно было сделать заказ. Такое лицо гарантировало ей минут пять абсолютного затишья в районе их столика.
– Я не прошу от тебя ничего сверхъестественного, – быстро, сбивчивым шёпотом заговорила она. – Стандартное проведение ликвидации. Я знаю, где он живет, и что он живет один, знаю, в какое время возвращается домой – сам бог велел идти и брать.
Глаза девушки загорелись нездоровым блеском, который она тут же потушила под ресницами. Руки взметнулись, словно крылья птицы, неловко смахнув со стола тарелку с чашкой. Но на порчу общественной посуды Габи не обратила никакого внимания: она была воодушевлена.
– Никакого видимого риска, всё можно сделать тихо, бесшумно и до отвращения чисто. Мне нужны только оружие, наркотики и надежный человек, который в случае чего прикроет со спины – дом офицерский, таких пиздюков как этот, там достаточно. Не отказывайся, это же так весело! Неужели в тебе совсем угас дух авантюризма?

– Какой ты, оказывается, нежный и ранимый мальчик… – только и смогла выдохнуть Габи, ошалев от волны холодного презрения. Дальнейшая дорога прошла в угрюмом молчании. Рейнальдо уже высказался по теме. Хорошо высказался, доступнее просто некуда. Габриэла, напротив, могла бы многое ему сказать. И показать. Однако она не понаслышке знала, насколько опасно избивать управляющего машиной человека. К тому же, он физически сильнее. Так что она держалась, изо всех сил держалась, всё крепче сжимая губы и изредка бросая яростные взгляды то на брата, то на сжатые в кулаки слегка подрагивающие руки.
– «Зди здесфь, бэээ!», – передразнила она Рея и скорчила вслед жуткую рожу, которую его спина никак не могла оценить по достоинству. Думала, полегчает. Не полегчало.
В списке вещей, которые она ненавидела, ожидание стояло перед собаками и сразу после лицемерия. А отличавшийся отвратительным характером Рей мог заставить её проторчать в душной машине с идиотской музыкой просто так, из вредности. Пока он наводил красоту, Габи успела выкурить три с половиной сигареты, подправить макияж, обгрызть ноготь на мизинце под корень, разругаться с катающимися на велосипедах подростками и поломать систему, заклеймив влезшую в скандал бабульку «шалавой».  Старуха, несомненно, была польщена, но умело скрыла это за изрыгаемыми матюгами. 
К тому времени, как приодевшийся по случаю братец вернулся в машину, Габриэла уже кипела от обиды и ярости.
Она называла это до смешного банально, но зато метко: «Говно упало в вентилятор».
Для полноценного результата нужно было только нажать кнопку. И Рейнальдо с этим успешно справился.
Габи тихо, по-змеиному зашипела на него, в последние шесть секунд адекватности веря, что подобное выражение своих нежных чувств заменит все слова, которые так рвались с её языка. Глаза превратились в узенькие щелки, пальцы с силой впились в сиденье, вспарывая обивку.
– То есть, ты считаешь, что это – идиотизм? Ну, охуеть теперь! Ау, Рей, проснись! Я служила в армии и «хладнокровно и спланированно» убивала «на благо Родины». Затем в шайке нашего охуенного вождя и идеолога, так же «хладнокровно и спланированно» убивала ради блядской идеи. И даже внепланово, потому, что череп того озабоченного козла в пабе не выдержал встречи с бутылкой «хеннесси»!
За последнее ей даже было немного стыдно, но мужик сам напросился. Мужики всегда напрашиваются сами, каждую свободную минуту своей жизни пытаясь доказать, что они бессмертные.
– И, даже зная обо всём этом, ты никогда не осуждал меня. По крайней мере, в не лицо. Но стоило мне один единственный раз в жизни собраться убить ради личной выгоды, как ты встал в позу. О «таком» тебя, всего такого чистенького перед законом, богом и людьми, блядь, нельзя просить.
Спокойный, предельно вежливый тихий шепот, быстро перерос в громкий, и совсем скоро она уже заглушала собой и шум дороги, и бесячее треньканье звонков на велосипедах подростков, и матерки оскорбленной старухи. Габи несло, как айсберг на «Титаник», и финал такого сюжета был очевиден.
– Да пошёл ты! – Габриэла резко открыла дверь, выскочила из машины и со всей силы хлопнула. Истерично взвыла сигнализация припаркованной рядом машины, органично вписавшись в городскую а капеллу.
Со второй попытки распахнула заклинившую дверь и рявкнула:
– Без тебя справлюсь!
Старуха легкого поведения не исчезла, и теперь увлеченно тыкала в телефон артритными пальцами, радостно делясь услышанным, и что, блядь, хуже всего – увиденным. Габриэла вернулась в машину. Негнущимися от напряжения пальцами достала из кармана сигареты, но пачка уже опустела. Девушка нарочито-медленно открыла окно, выкинула предательницу на тротуар, и принялась методично обкусывать ноготь на безымянном пальце.
– Ладно, ты прав. Не стоило просить о таком тебя, – наконец призналась она. По-хорошему, просить вообще никого не стоило. Простые правила, заученные ещё с детства: не разговаривай с чужими дядями, не суй пальцы в розетку, не тащи на дело прицеп. Особенно – озабоченный пацифизмом прицеп.
Она могла бы рассказать, что ей ужасно страшно, что она боится не справиться с собой и завалить всё к чертям собачьим. Объяснить, что она не нуждается в его помощи настолько, насколько пыталась это показать, а встретилась с ним потому, что подсознательно чувствовала: Рей, пожалуй, единственный человек, способный вернуть на место ошметки её благоразумия.
Но братик слишком хорошо её знал, чтобы тратить слова на столь бесполезное занятие, а самой Габи гордость не позволяла просить его об этом.
– Подкинь до ближайшего супермаркета. Не хочу в первый день на родине засветиться. Из этих старых маразматичек получаются на удивление хорошие свидетели. Я уверена, они проходят специальные курсы в Аду.

Габриэла ненавидела свои вспышки гнева. Они были морскими волнами, приливом, накрывающим с головой, не оставляющим возможности даже дышать, а затем – отступающим. Чтобы оставить после себя пустынный, загаженный водорослями и осколками бутылок, пляж.
Теперь, вернув себе контроль, Габи тоже была пустой и загаженной. И спокойной, как антикварный танк в музее военной истории. Тот танк уже никому не мог причинить вреда. Габриэла пока что тоже.
– Мне всё нравится, – бесцветным голосом ответила она, тупо таращась в окно. Мимо вяло проплывали смутно узнаваемые дома. Слишком медленно. Ужасно хотелось курить. В никотиновой зависимости девушку раздражал не столько её факт, сколько тот лёгкий наркоманский мандраж, начинавшийся каждый раз, когда сигареты кончались, и на какое-то время весь смысл жизни сжимался до размеров крохотной пачки, пестрящей предупреждениями об ужасах рака и старения, бесплодия и импотенции. Суеверная Габи всегда выбирала импотенцию.
– Фрост – пуся и лапочка. Работа на него – просто райское наслаждение.
Она предпочла умолчать о том, какие маразмы порой приходят в голову «пусе и лапочке», как и о том, что дорого бы отдала за то, чтобы вообще никогда не пересекаться с ним. Вождей и идеологов лучше любить издалека: при личном знакомстве они оказываются  редкостными мудозвонами. Пусть это и обусловлено издержками профессии.
– Я бы подумала о смене карьеры, если бы не верила в то, что мы можем сделать этот мир лучше. Или, по крайней мере, справедливее.
И Габи не просто верила – она знала, что этот день обязательно наступит. Не они, так те, кто придет позднее. А потому слова Рея о соитии с кактусом слегка покоробили её чувства. Создавалось неприятное, маслянистое ощущение того, что разговаривают два совершенно незнакомых друг с другом человека. Причём на разных языках. По неисправному телефону. Это было горько, обидно и страшно. Габи вдруг испугалась, что когда-нибудь она посмотрит в глаза брату, и увидит вместо него совершенно незнакомого человека. Одного из миллиардов, а не единственного.
– Сигарет возьми. Три пачки, – она достала кошелек, отсчитала несколько купюр и сунула брату в руки. – И чего-нибудь попить.
Габи сидела в машине и думала, что делать. Если она поступит по-своему, не считаясь с мнением брата, то он, вероятнее всего, будет презирать её. А если отступится, то презирать начнет сама себя. Патовая ситуация, и нужно было что-то придумать, прежде чем братишка вернется с покупками.
Без курева думать было тяжко. Девушка морщила лоб, кусала заусенец, и выстукивала неприличное слово азбукой Морзе по стеклу. Однако на момент возвращения Рея, его ждала улыбчивая и румяная – как купидон с открытки на Валентинов день – сестра. 
– Хочешь хохму расскажу? – предложила она, выхватывая вожделенные сигареты. Закурила, чувствуя, как ядовитый дым постепенно окутывает и уничтожает скрутившийся где-то между легких тугой узел никотиновой ломки. Сладко улыбнулась, и вдохновенно рассказала о том, как спустя пару минут после ухода Рея приехал этот козёл, вон, кстати, его машина с наклейкой «осторожно, дети». Как следом за ним выплыла накачанная ботоксом стерва, и пилила всю дорогу от парковки до дверей магазина. Как Габи смеялась, видя его несчастную, разжиревшую рожу, и как на неё снизошло озарение: если Васкес останется жить, то страдать он  будет намного дольше.
– Идеальная японская месть, – завершила она. – «Сиди спокойно на берегу реки, и мимо проплывёт труп твоего врага». Теперь мы можем спокойно выпить пива, или съездить на деревню к дедушке. Этот старый пердун, кстати, вообще ещё жив?
Габи улыбнулась Рею самой очаровательной своей улыбкой и одарила его слюнявым поцелуем в щеку.
– Не злись на меня, пожалуйста. Знаю, что бываю ещё той занозой в заднице, и часто довожу тебя до состояния, близкого к приступу, но…
Она замялась, покраснела ещё сильнее.
– Ты для меня всегда был образцом для подражания, и только твои слова и твоё уважение значат для меня больше, чем какая-то дурацкая справедливость.

Сердечный приступ. Точно. Это будет именно он. Габи подождёт несколько дней, прикидываясь «хорошей девочкой», а потом вколет в задницу жирного пидорюги столько дигоксина, что он моментально скончается от приступа стенокардии.
По крайней мере, расследования не будет. По крайней мере, Рейнальдо не продолжит свои душеспасительные речи. По крайней мере, теперь она действительно успокоилась, и сможет совладать с собой.

Рейнальдо, видимо для того, чтобы не разрушать внезапно восстановившееся перемирие, перешел на спокойные бытовые темы. Хорошие темы. Безопасные. Габи мечтательно заулыбалась. Даже террористам нужен отпуск.
Как порой городскому жителю не хватает свежего воздуха и свободы от бесконечных шума, рекламы и суеты. Посидеть на улице в теплой семейной обстановке, прихлебывая пиво, и, как в незапамятные времена, рассказывать сказки. Только в этот раз не о рыцарях, принцессах и драконах, а о своей жизни. А когда последние лучи солнца скроются за горизонтом, можно видеть небо, полное звезд, такое, какое бывает только в малонаселенных местах планеты. Возможно, она даже приготовит что-нибудь вкусное для своих любимых мужчин…
– Опять?! Господи, да сколько уже можно?  – Габи поперхнулась колой, залив напитком джинсы и некогда белоснежную футболку. Если у Рея организм отказывался принимать жидкость при разговорах об убийствах, то её буквально выводили из себя новости о плодовитости родственников.
– Я же высылала ему брошюру про тычинки с пестиками и годовой запас презервативов!
Когда ей в четвертый раз упало приглашение побывать на крестинах очередного племянничка, Мартинес разбила копилку. Случайно, правда. Потом сообразила, что порчу имущества можно использовать в благих целях, и потратила все свои накопления на посылку в Испанию. Возможно, этот презент сильно оскорбил старшего. Возможно, как раз по этой причине, она и не знала об очередном пополнении в семье.
Габи была готова развивать тему и дальше, размахивать ручками, возмущаться, в конце концов, просто по-человечески жалеть племянников. Потому что старшенький пошел прямиком по стопам отца: трахаться умел знатно, а зарабатывать на жизнь – нет. Но они уже приехали. Пора было выходить. Осматриваться.
«Просто посмотреть, разведать обстановку, чтобы потом вернуться», – напомнила себе девушка и нацепила на голову исполинских размеров шляпу, тут же приобретая сходство с пляжным зонтиком.
Рейнальдо, чтобы не светить моськой, предпочитал бейсболки, полностью игнорируя замечания сестры о том, что в них он похож на злобного безусого Марио. По той же причине, сама Габи предпочитала шляпы. У шляпы было много достоинств, но самым главным было то, что шляпа эффектно затеняла лицо, добавляя в образ загадочности. И немного идиотизма.
Стараясь не помять края своего роскошного головного убора, девушка выбралась из машины, и, подцепив брата под локоть, прогулочным шагом повела его к месту будущего преступления. Её слегка трясло от нервного возбуждения. Сказать себе «просто посмотреть» и действительно «просто посмотреть» – совершенно разные вещи.
– Может быть, мне тоже усыновить какого-нибудь азиатского ребёнка? –  спросила она. Пустой треп неплохо отвлекал от пробуждающихся инстинктов охотника, вплотную подобравшегося к своей жертве.
– Одновременно сделаю доброе дело и навсегда избавлюсь от звонков маман.
А на смену им придут длительные визиты с целью «повидать внука». Пышущая благородством и добродетелью мечта завяла на самом корню, но Габи не желала так просто сдаваться.
– Станешь опекуном, если меня убьют раньше тебя? Не хочу доверять своего узкоглазого лилипута каким-то левым людям. Ох, ебу-у…
Из черной блестящей на солнце машины показалась необъятная жопа. Возможно, опознание по филейной части тела не было достоверным, но эту жопу, несмотря на прибавившиеся за пару лет килограммы, она узнала. Не могла не узнать. Габи почти неосознанным жестом провела рукой по волосам и сдвинула шляпу на затылок. Чтоб лучше видеть.
Обладатель жопы наконец-то выгрузился из машины и повернулся.
– …у-учий случай… – выдохнула девушка и, действуя на автомате, попыталась выхватить пистолет. Который, разумеется, она и не подумала взять на «просто посмотреть». Указательный палец пару раз конвульсивно дёрнулся, затем рука безвольно опустилась.
– Мартинес!? – Габи тоже не осталась неузнанной.
– Ага, – тупо выдохнула она, и в растерянности повернулась к Рею, мигом выкинув из головы все старательно продуманные планы. Такое ни в один её план не входило. Не входил туда и ступор, который испытывает олень, застывая посреди шоссе, пока на него со всей скоростью несется автомобиль.
«Вот именно. Олень. Самка оленя», – вновь пробудился внутренний голос.
И занавес упал.
«Страшнее бабы зверя нет», – так гласит народная мудрость. Годами взращиваемая ненависть взорвалась в голове багряными красками. Габи издала звук – нечто среднее между рёвом разбуженной медведицы и «убьюнахсукуебаную», и, непроизвольно оттолкнув брата, рванула к Васкесу.
Раз нечем стрелять и нечего колоть, можно просто забить мудака дверцей от его же машины.