Когда-то давно, многие миллионы лет назад человек из шерстистой кочевой обезьяны превратился в лысоватую оседлую тварь, что мерзла на снегу, заваливала мамонтов и ныкалась в прогреваемых огнем пещерах, кутаясь в шкуры. Эволюция не стояла на месте: постепенно мамонты вымерли, скверно выделанные блохастые шкуры сменили шмотки более утонченного покроя, а значительно облагородившийся лицом первобытный люд, набравшись смелости и подобрав слюни, высыпал из стылых пещер на опасные просторы, принявшись застраивать оные, городя себе хоромы всех мастей и размеров, радея за родную берлогу всей душой. А между тем история продолжала нет-нет да заикаться о толпах кочевых скитальцев с минимумом барахла за плечами и целым миром в качестве дома. Плюшкинская натура младшего Хейза попросту не способна была это понять, принять и уж тем паче проникнуться. Присмотрев несколько лет назад в далеко не самом престижном районе столицы остро нуждавшуюся в капитальном ремонте квартиру – эдакую пародию на пентхаус начала позапрошлого века – и живо вписав в своем не в меру щедром на образы воображении в сей затейливый бомжатник собственную одухотворенную персону, Том выкупил по дешевке нехилый метраж плохо пригодной для жилья площади, нагнал туда толпу мексиканских гастарбайтеров и, спустя пару месяцев, уже праздновал новоселье в хламовнике своей мечты.
Отреставрированное жилище едва ли походило на уютное гнездышко, равно как и с трудом тянуло на среднестатистическую холостяцкую берлогу – то была настоящая нора очень творческой и чуточек ебанутой личности. Метраж позволял в хаотичном порядке городить шхеры из разнокалиберных банок краски, холстов, целых ведер кисточек и прочей прикладной требухи. Все это щедро сдабривалось современными высокотехнологичными девайсами вроде навороченной кофе-машины и дизайнерского холодильника, на темном глянцевом корпусе которого лихо закручивался фиолетовый вихрь спиральной галактики, возникший там после того, как Том в свое время испробовал свежекупленный аэрограф на первой подвернувшейся под руку гладкой поверхности. Интерьер эстета-шизофреника дополняла только винтажная мебель, зачастую подвергавшаяся воздействию экстравагантных творческих порывов хозяина.
На фоне всего этого Том плевать хотел с высокой колокольни на всевозможных бомжеватых странствующих субъектов. Даже в горланящих мантры кришнаитах он разочаровался, узнав, что наличие дорогого сердцу хламовника херовато сочетается с космическим просветлением, и, справедливо рассудив, что своя нора, она душе как-то милее, а под косячок просветление наступает на порядок более шустро, младший Хейз живо забил на это гиблое дело, целиком и полностью посвятив себя искусству, ну и криминалу – самую малость, под настроение.
Надо ли уточнять, какой неподдельный восторг испытала порядком истосковавшаяся по привычному комфорту душонка, вновь заползши в родную нору? С целью скорейшего достижения персонального дзена, Хейз, отперев дверь любимого убежилища свежеврученными ключами, первым же делом выкинул скучное кайденовское шмотье – ну так, скомкал кучкой и заныкал в угол, подальше от глаз. Обрядившись в привычное барахло, все так же поражающее неподготовленного очевидца своей шизовостью, Том плеснул в стакан найденного в закромах вискаря и, подвывая что-то неразборчивое себе под нос, принялся бесцельно разгуливать по квартире, задумчиво перебирая разномастное барахло.
Нарушивший идиллию звонок в дверь Хейз благополучно проигнорировал, но когда назойливое дребезжание повторилось, бросив хмурый взгляд в сторону прихожей, Том, шлепая босыми ногами по полу, с неохотой поплелся поинтересоваться, какой еще заразе что-то от него понадобилось на ночь глядя.
– Блядь… – выругался он, наступив по пути на незамеченный на полу огрызок карандаша. Подняв подлючую хреновину, Том наградил писчий инструмент презрительным взором и раздраженно отшвырнул в сторону, очевидно, желая напороться на него снова уже в другой части комнаты.
Звонок меж тем продолжал надрываться, и доплевшийся наконец до двери Хейз, уже готовый вызвериться на нетерпеливую паскуду, посмевшую поколебать едва намерившееся пойти на поправку душевное равновесие, застыл на пороге, широко округлив глаза и напрочь позабыв, что вообще хотел сказать.
Пока обнаружившийся за дверью Кайден что-то вещал про возвращение с того света, о точном местонахождении которого с недавних пор Том был прекрасно осведомлен, сам младший Хейз неотрывно таращился на еще одно живое существо, сейчас мирно сидевшее на пороге, наклонив голову набок и навострив уши, и с интересом наблюдавшее за реакцией хозяина квартиры.
Собак, как, впрочем, вообще животных Том любил с детства и отлично помнил, как, будучи еще раздолбайской мелкотой, клянчил у родителей щенка. Те оставались непреклонны в своей уверенности, что собака есть ни что иное как комок шерсти и неиссякаемый источник слюней. Не пронимали их даже вполне вразумительные доводы Кайдена, к которому Том частенько приставал с просьбами заставить родителей передумать, и которому адекватное формулирование навязчивых хотелок младшего братишки давалось на порядок успешнее, нежели самому обладателю этих самых хотелок.
Не имея собаки в детстве, Том не завел ее и потом, уже съехав из родительского дома и даже успев на недолгий срок обзавестись собственной семьей. И дело было не в том, что любовь к животинкам с годами угасла, но пробудившееся в какой-то момент где-то все же далеко запрятанное в сознании благоразумие в ответ на сиюминутное желание выдало решительное «нет», приведя веские доводы в пользу того факта, что  никакое животное не заслуживает хозяина-ебанавта и не обязано дожидаться, когда впутавшееся в очередную криминальную кабзду йобушко соизволит появиться дома, и гадать, появится ли оно вообще, или, быть может, уже мотает срок за решеткой, а то и вовсе валяется бездыханной тушкой в какой-нибудь зассаной подворотне.
Сейчас, глядя в большие черные глаза сидевшей на пороге овчарки, Том отстраненно думал о том, что если Солярис, сотворив проекцию некогда почившего бесславной смертью Хейза, и сумел изменить в полученном творении хоть что-то в лучшую сторону, то начисто вытравил из мозгов порывы влезать во все то дерьмо, коим Том вольготно жил прежде. Ежели раньше бедная животинка, тщетно дожидаясь своего загулявшего хозяина, рисковала банально подохнуть с голодухи, теперь врученный ему на попечение Лекс скорее, наоборот – обещал послужить дополнительным стимулом для страстно желавшего запереться поглубже в своей норе Тома почаще высовывать нос на улицу, хотя бы с целью выгулять пса.
Кое-как отошедший от первого шока Хейз, наконец, не глядя отставил в сторону стакан с вискарем, водрузив его на тут же сваленную гору невесть откуда взявшихся старых сильно покоцанных багетных рам, и, за каким-то бесом машинально вытерев руку о видавшую виды майку, протянул ладонь псу. Овчарка тут же заинтересованно принялась обнюхивать пальцы. Том следил за трепыхающимися мохнатыми ушами с нескрываемым, почти детским восторгом и, убедившись, что пес не собирается кусаться, присел на корточки, обхватив широкую пушистую голову двумя руками. Принявшись увлеченно начесывать лохматый загривок, младший Хейз глянул на брата, довольно ухмыляясь.
– Хочешь сказать, что теперь у меня будет собака? Настоящий живой комок шерсти и неиссякаемый источник слюней?
На последней фразе порядком разбалдевший Лекс довольно заворчал и, подавшись вперед, ткнулся мокрым носом Тому в ухо, тем самым вызвав со стороны последнего бурный восторг и еще одну порцию обнимашек.